Демон с авоськой

Премьеру показывают на Старой сцене, где зрители первого ряда сидят так близко к актерам, что иногда вынуждены вжиматься в кресла, чтобы дать им пройти. А злой дух дышит им в затылок, выйдя из-за колонны. Weekend рассказывает, над чем режиссер с актерами решили смеяться и чего предлагают бояться.

В начале спектакля на сцене стоит большой экран, с которого барышня в чопорном сером платье с глухой застежкой под подбородок протяжно читает «Демона». Этого Лермонтова сегодня мало кто воспримет — и даже не из-за обилия глубоко литературных выражений, частотности «чинар» и «чар», а просто потому что то неспешное повествование с гроздьями эпитетов и долгими описаниями, то быстрые повороты сюжета, которые невозможно опять же сквозь словесные хитросплетения уловить, словно размывают весь трагизм происходящего. Лермонтовские строки парят где-то в воздухе, то наливаются свинцом, как тучи, то белеют романтичными обрывками облаков. Но никак они не опускаются ближе и не становятся понятнее. И режиссер Герман Бескедов это четко уловил. И решил принудительно спустить на землю то, что спускаемо (потому что спускаемо не все). Вот в доме Гудала готовятся к свадьбе его дочери Тамары: планируют рассадку гостей и репетируют песни и тосты. Вот сама Тамара — прекрасная Дарья Коныжева с рыжей копной волос, так похожая на сестер Кутеповых в юности, поет песни — как и положено, на грузинском, скачет козликом по горной тропе и умывается в водах Арагвы. Ее жених совсем карикатурен. Но образ его не прописан и у Лермонтова: мы только знаем, что он богат и тут же уже смел в бою — и погиб. Так что трудно в чем-то упрекнуть постановщика.

Зато первая беседа между Тамарой и будущим суженым, которой в поэме нет, вполне в духе современной молодежи. Тамара исправляет ошибки в его речи («нет слова „сандаль“, есть „сандалия“»), он дурачится и играет в романтика. Мило, глупо, молодо. А вот уже под зрительские смешки конь — актер с ботинками на руках и ногах — весьма натурально помахивая хвостом, везет жениха на свадьбу. Тут нет описанного Лермонтовым каравана с дарами, но тут есть богатство счастливой жизни, которую так легко прервать. Тут есть предвкушение праздника, который не состоится. Одно мгновение. Один демонический миг. Одна пуля. И разрушено все — и сейчас, и потом, и для самого погибшего, и для тех, кто его любит. 

Режиссер и тут встревает в лермонтовскую ткань повествования. Включает сцену с Демоном, который направляет убийц. С одним из Демонов. Их в спектакле три. Точнее, Демон один в трех лицах: Демон-алкаш, Демон-альфонс и Демон, которого хочется назвать ангелоподобным,— курносый, милый, с детским лицом и голосом. Общее у них одно — они все ходят с авоськой. Пестрой, из бабушкиных запасов, на длинных ручках.

«Почему они все такие нестрашные,— возмущается в фойе одна из зрительниц после спектакля.— Демон должен быть мощным и беспощадным».

Но что может быть разрушительнее ангельской внешности, если в душе ее обладателя чернота и подлость? Что может быть хуже показной мужественности, если она служит лишь удовлетворению похотливых желаний? Что может быть опаснее порочной зависимости, которая уничтожает жизнь не только самого человека, но и его окружения? Кто из этих трех щадит любого из нас при встрече? А кому из нас удается прожить жизнь так, чтобы не столкнуться ни с кем из этой безжалостной троицы?

Кто мы для них, а точнее, для него? Куклы. Демон играет нами — какой бы облик он ни принял. Куклой оборачивается жених Тамары. Куклой становится она сама. Правда, и Демон вдруг под конец спектакля превращается в джинна с синей кожей из голливудского мультфильма про Аладдина — в его куклу ростовую, резиновую, донельзя карикатурную и оттого еще более страшную.

Вроде и какие шутки, когда все, кто любил и кого любили, умерли? А вроде и как не смеяться и не жить дальше тем, кто еще тут, существует, дышит, влюбляется?

Посиневшей рукой из преисподней тянется к Тамаре Демон, когда ее уносит вверх ангел. Только ангелов не спустил на землю режиссер — кроме падшего, разумеется. И вот Демон общается с бывшими коллегами, стоя будто под строительными лесами. А те ему отвечают откуда-то с настилов, не переставая работать: они, кажется, расписывают новый храм. Это никак не проговаривается, но почему-то сразу понятно. «Когда у вас уже все откроется?» — интересуется не получивший Тамару Демон, закидывая на плечо авоську. «Когда у вас там все закроется, у нас и откроется»,— отвечает ему один из ангелов-художников. «Скорей бы»,— добавляет второй.

P.S. В спектакле еще масса всего: и носители VR-очков, и экран, на котором то воспоминания, то бред героини, и актеры, которые исполняют каждый по несколько ролей, и ангел, вяжущий на спицах и увязывающий, будто в единую ткань, всю нашу очень непредсказуемую жизнь.

Источник: «Коммерсант Weekend»