«Сирано де Бержерак»: воин света

Вдохновенный и вдохновляющий герой иконы неоромантизма Эдмона Ростана гипнотизирует режиссеров всех направлений не одно столетие. Поэт, гвардеец, герой с глобально мужской харизмой, влюбленный до беспамятства Сирано де Бержерак увлек и художественного руководителя «Мастерской Петра Фоменко» Евгения Каменьковича. Его новый спектакль – масштабное и густонаселенное полотно, с говорящей сценографией и эффектными костюмами. Но главное – с весьма неожиданной трактовкой смыслообразующего персонажа Сирано. Сила эмоционального заряда здесь притушена до самого финала, а внутренний надлом героя, его болезненная нервозность и неутомимая озлобленность на весь мир сознательно спрятаны.

Пьеса «Сирано де Бержерак», написанная Ростаном в конце 1890 г., считается манифестом неоромантизма. Течения, противопоставляющего себя реализму и натурализму. Никакого точного изображения действительности, Ростан и его Сирано утверждали культ индивидуализма сильной личности, контрастирующей с обыденностью и разлагающимся порочным обществом. Живущий вопреки личным и социальным обстоятельствам герой оказывался окутан тайной. Кто он такой и почему – режиссеры разных эпох решали каждый по-своему. Но, пожалуй, ни разу не делали Сирано эмоционально стабильным, практически безучастным ко всему, кроме избранного пути тихого служения прекрасной даме. Именно таков Сирано Федорова Малышева. Корифей труппы, много работающий и как режиссер, и как актер, играет не столько безответное чувство, сколько смирение перед ним. 

Предсказуемые зрительские ожидания – «сейчас нам покажут героя с солнцем в крови» – оказываются перечеркнуты уже в первой сцене. Малышев выходит на сцену в образе самого себя, в футболке с надписью «ГИТИС» и начинает примерять разные носы. Остроумнейшая находка – уголок сыра с плесенью – летит обратно в чемодан, Малышев выбирает красный нос и петушиные повадки. Присвоив так образ Сирано, далее артист произносит текст, не вкладывая в него того импровизационного огня и страстного пыла, который здесь кажется необходимым. Его Сирано не мучается комплексами (Малышев обладает привлекательной внешностью), вяло реагирует на задиристые речи про свой якобы-нос, дерется равнодушно. Он должен бы превратиться в столп страсти и нежного чувства при появлении Роксаны. Но его как будто не удивляет ее выбор, он заранее знает свой финал и обреченно служит избраннице. Любовь ли это, большой вопрос. Рыцарство как маниакальная идея, безотносительная к объекту желания, – вот основа этого характера.

Его Роксана тоже не выглядит девушкой-мечтой. Пластика, которой наделяет ее режиссер, кажется избыточной и неприглядной. Балетные па, прыжки и ужимки смотрятся продолжением ее душевной слепоты. Ее избранник Кристиан (замечательный Виталий Довгалюк) не только неумен, но и некрасив. А Сирано же, напротив, обладает всем, о чем только можно мечтать. Томная, манкая актриса Ольга Бодрова безукоризненна в предложенном рисунке, но он мал и тесен для ее психофизики. Присущее ей сокрушительное женское начало приходится прятать. Остальные персонажи этой истории сыграны с фоменковской аккуратностью и обаянием, но, очевидно, намеренно сливаются в малозначимую толпу.

Пьеса Ростана отчаянно сопротивляется вызывающе смелой трактовке. Написанная летящим, восторженным и страстным пером, она не содержит подводных течений. Она вся – сокрушительная ярость, пылающее чувство, открытая боль. Эмоция имеет здесь фундаментальное значение, пренебречь ею означает поставить под удар суть истории. Решившись на смену эмоционального регистра, Каменькович оправданно выбирает новый современный перевод Елены Баевской. Она известна как автор русскоязычных версий цикла Пруста «В поисках утраченного времени», текстов французских абсурдистов и сюрреалистов. И пылкости в ее стихе заметно меньше.

Интересно визуальное решение спектакля. Художник Евгения Шутина предложила концептуальную конструкцию с движущимся по спирали занавесом, отделяющим друг от друга места действия. Театральные подмостки, лавка Рагно, монастырь, арена боя, балкон дома Роксаны. Все лишь обозначено, бытовые подробности исключены, при этом образность бьет точно в цель. Очень удачно решение сцены на балконе. Роксана, Сирано и Кристиан показывают акробатический номер на башне из стульев, волшебный свет (Степан Синицын) добавляет романтического флера. Но главная удача спектакля – его патетический финал. Умирая, Сирано в этом спектакле «оживает». Он направляет шпагу против зла в этом мире, нелюбви, неверия, отсутствия идеала. В спектакле ему противостоит гигантская стена со световыми приборами, по сцене разлетаются листки его писем к Роксане. И вот тут-то зал облегченно выдыхает – Сирано «возвращается» к ним прежним воином света. И пусть рыцарской и грустной, а не отчаянной, но все-таки любви.